В России сложилась давняя традиция того, что философия по-настоящему была представлена только в литературных произведениях наших писателей — Лермонтова, Гоголя, Чехова, Толстого и, конечно, Достоевского.

Философию Достоевского нельзя сводить только к православным рассуждениям о Боге, «слезе ребенка», рассуждениям «все позволено» и др. Как показал Ноговицын О. М. в своей работе[4], Достоевский является самым ярким представителем «онтологической», «рефлексивной» поэтики, которая в отличие от традиционной, описательной поэтики, оставляет персонаж в некотором смысле свободным в своих отношениях с текстом, который его описывает (то есть для него миром), что проявляется в том, что он осознает свое с ним отношение и действует исходя из него. Отсюда вся парадоксальность, противоречивость и непоследовательность персонажей Достоевского. Если в традиционной поэтике персонаж остается всегда во власти автора, всегда захвачен происходящими с ним событиями (захвачен текстом), то есть остается всецело описательным, всецело включенным в текст, всецело понятным, подчиненным причинам и следствиям, движению повествования, то в онтологической поэтике мы впервые сталкиваемся с персонажем, который пытается сопротивляться текстуальным стихиям, своей подвластности тексту, пытаясь его «переписать». При таком подходе писательство есть не описание персонажа в многообразных ситуациях и положениях его в мире, а сопереживание его трагедии — его своевольном нежелания принять текст (мир), в его неизбывной избыточности по отношению к нему, потенциальной бесконечности. Впервые на такое особое отношение Достоевского к своим персонажам обратил внимание.